Она любила элегантность, изысканность и утонченность. И может быть, из-за того, что сама всегда была тучной и неуклюжей, всячески пыталась подчеркнуть в себе эти крохи тонкой женственности. И не простой, а с оттенком богемности.

В Чехии она купила себе металлическую фляжку. Наливала в нее коньяк и носила эту емкость с содержимым в своей маленькой, несоразмерной ее большому телу, сумочке. Пить она не любила. Но иногда, выходя на прогулку в соседний парк, она доставала из сумочки фляжку, откручивала крышечку и, медленно опрокидывая голову, выпивала полглотка коньяка.

В Норвегии она купила металлический портсигар, куда клала тонкие сигареты «Vogue». Привычки курить у нее тоже не было. Поэтому пачки ей хватало на неделю. Прогуливаясь по парку, после глотка жгучего коньяка она любила закурить. Так же медленно и красиво доставала из маленькой сумочки портсигар, брала сигарету и подкуривала зажигалкой сама себе. И ходила туда-сюда по аллеям с таким тоскливым и чувственным выражением лица, что в нем, казалось, отражалась вся вселенская тоска.

Те редкие моменты, когда ей удавалось заняться с кем-либо сексом, она превращала в целое действо. Она любила зажигать свечи и расставлять их кругом на полу. А в центре, как будто это древний ритуал жертвоприношения или очищения от демонов, они занимались любовью.

Она не любила, чтобы мужчины оставались у нее на ночь. Поэтому каждый раз просила своих любовников вызывать такси и отправляла их домой. А потом выходила в парк. И гуляла туда-сюда по аллеям с таким тоскливым и чувственным выражением лица, что казалось, будто в нем сейчас – вся вселенская тоска.

Когда она умерла, родители долго недоумевали: почему она не сказала им, что у нее был рак? Им было не понять, что, признавшись в своей болезни, она потеряла бы те крохи изысканности и утонченности, которые с таким трудом прижились к ее тучному и неуклюжему телу.